Я Чудовище

Из города ангелов в ночь наугад, где каждый мой дар называли изъяном.
Я шёл, оставляя за окнами сад, и соль проступала на коже туманом.
В городе демонов свечи цвели, и стены дышали чужими грехами.
Луна поднималась из чёрной земли, а тени тянули за мной когтями.
И море уже говорило во мне, и мёд на губах отдавал горькой солью. "Ты мой", - отзывалось на самом дне, а я
принимал это эхом и болью.
На бархате ночи мерцает прибой.
Луна примеряет кровавое платье.
Пускай меня море считает волной, я выйду из пут, разрывая объятья.
Пусть синий рассыплется белой фатой, пусть тени склонятся, как зрители в ложе.
Я выйду к рассвету из бездны живой, и море поймёт:
я чудовище тоже.
Я чудовище тоже.
Я думал, за магию платят взамен:
по кости, по году, по капле дыхания.
Что сила — лишь форма красивых измен, а дар — это ласковый вид наказания.
Но сила пришла не из моря — из жил, из соли во рту, из серебряной боли.
Он только коснулся и имя вложил в ту бурю, что прежде дремала в неволе.
Я строю из мрамора, соли и сна, из рёбер — деревья, из шрамов — соборы.
У всякого чуда бывает цена, но впредь не богам выносить приговоры.
Ты звал меня солью, жемчужиной, светом, вторым моим сердцем — стучал изнутри.
Но я был стихией до клятв и обетов, теперь, если сможешь, меня подчини.
Пускай над этим городом ночь сомкнётся, как капкан, я вспыхну белой молнией среди багровых ран.
На бархате ночи мерцает прибой.
Луна примеряет кровавое платье.
Пускай меня море считает волной, я выйду из пут, разрывая объятья.
Пусть синий рассыплется белой фатой, пусть тени склонятся, как зрители в ложе.
Я выйду к рассвету из бездны живой, и море поймёт:
я чудовище тоже.
Я чудовище.
Я чудовище. Море поймёт, кто я.